А. Л. Дмитриевский

Очерк жизни и деятельности архимандрита Леонида (Кавелина), третьего начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме, и его труды по изучению православного Востока

(Неопубликованная глава из книги «Императорское Православное Палестинское Общество и его деятельность за истекшую четверть века». Киев, 1905-1906 гг. Подготовка текста архимандрита Иннокентия (Просвирнина), иеромонаха Сергия (Данкова), С. П. Аникиной. Предисловие H. H. Лисового. Рукопись готовится к публикации в очередном выпуске «Богословских Трудов»)

Предисловие

Одним из интереснейших и плодовитых историков Палестинского общества был профессор Киевской Духовной Академии, член-корреспондент Академии наук Алексей Афанасьевич Дмитриевский (1856-1929), крупнейший специалист по исторической литургике православного Востока, великий труженик русской церковной науки ¹. Ученик Н. Ф. Красносельцева, под его руководством начинавший в Казани свой творческий путь, Дмитриевский всегда подчеркивал «сильное влияние», которое оказывал учитель на «всю его педагогическую и учено-литературную деятельность» ².

Уже магистерская диссертация Дмитриевского «Богослужение в Русской Церкви в XVI веке» ³ была признана «весьма солидным вкладом в науку археологии вообще и археологии православного богослужения в частности». 16 декабря 1883 г. A. A. Дмитриевский был избран доцентом на кафедру литургики и церковной археологии в Киевской Духовной Академии ⁴. Дальнейшая его научная жизнь связана со старейшей из русских духовных академий. [380]

Убежденный, что богослужение Русской Церкви является во многом «зеркалом богослужения православного Востока» (это один из главных его тезисов), Дмитриевский обратился в первую очередь к изучению рукописного литургического наследия, которое хранилось под спудом в малодоступных монастырских книгохранилищах Афона, Патмоса, Иерусалима и Синая. Ученый начинал не на пустом месте. Он был достойным продолжателем таких крупнейших специалистов в области исторической литургики, как И. Д. Мансветов (в Московской Духовной Академии), Н. Ф. Красносельцев (в Казанской Духовной Академии), протоиерей Григорий Дебольский. Его сверстниками и коллегами были Н. В. Покровский (в Петербургской Академии) и А. П. Голубцов (в Московской). Пристальный интерес к рукописным сокровищам Востока характерен для великих предшественников Дмитриевского — епископа Порфирия (Успенского) и архимандрита Антонина (Капустина) ⁵. Но, как справедливо подчеркивает биограф A. A. Дмитриевского, «и наиболее известные из них, заслужившие себе достойную славу собиранием рукописей, их описанием и интересными для науки находками, в своих занятиях не имели определенного плана. Их занятия носили случайный характер, что не могло не отразиться на результатах их трудов. Они были скорее собирателями, чем исследователями. Дмитриевский же, отправляясь в свое путешествие по Востоку, поставил определенные задачи, которые и стремился выполнить по мере возможности» ⁶.

Научный интерес к библиотекам и древлехранилищам христианского Востока сделал его не только скрупулезным археографом (десятки объемистых греческих рукописей были переписаны им собственноручно, с точностью до знака), но и неутомимым путешественником. В 1886 году, в летнее вакационное время, он отправляется в первую свою академическую командировку и проводит несколько месяцев на Афоне. Оценив богатство и многообразие подлежащего систематическому фронтальному обследованию рукописного материала, он подает в совет Академии прошение о годичной командировке по странам православного Востока (Афон, Синай, Иерусалим, Патмос и др.). Это первое свое большое путешествие по Востоку (1887-1888) Дмитриевский подробно описал в опубликованном отчете ⁷.

В Иерусалиме, где он прежде всего познакомился с начальником Русской духовной миссии архимандритом Антонином, им был найден в Патриаршей библиотеке древний «Устав служб Страстной и Пасхальной седмиц в Иерусалиме» (в копии с рукописи 1122 г.), чрезвычайно важный для истории иерусалимского богослужения. Библиотека Синайского монастыря «дала такое количество богослужебных рукописей, — писал Дмитриевский в отчете о своем путешествии, какого я не встречал в других восточных библиотеках... Достаточно сказать, что в Синайской библиотеке хранится до [381] 55 рукописных евхологиев, начиная с VIII-IX веков, вплоть до XVIII столетия» ⁸.

По возвращении Дмитриевский представил в совет Киевской Академии план издания научного «Описания» изученных им литургических памятников. Все «Описание» должно было состоять из двух частей (трех томов): «Греческие типиконы» в двух томах и «Евхологии» в одном томе. Однако подготовка и процесс издания «Описания» подвигались очень медленно. Между тем Дмитриевский активно продолжал как педагогическую, так и литературную свою работу в «Трудах Киевской Духовной Академии», в журнале «Руководство для сельских пастырей» и других изданиях. В 1889-1890 гг. он публикует материалы об открытом им памятнике, характеризующем уставные порядки в древней палестинской Лавре преподобного Саввы Освященного ⁹. В 1891 году выходит книга «Современное богослужение на православном Востоке», составившаяся из статей в «Руководстве для сельских пастырей» ¹⁰, в 1894 году — «Патмосские очерки», представляющие по содержанию продолжение предыдущей работы (описание храмов, богослужения и устава патмосского Иоанно-Богословского монастыря) ¹¹.

Наконец, в 1895 году выходит первый том («Типики») главного труда жизни A. A. Дмитриевского — фундаментального «Описания литургических рукописей, хранящихся в библиотеках православного Востока» ¹². Рецензенты этого труда (он был представлен в качестве докторской диссертации в Казанскую Духовную Академию) отмечали, что его громадное значение для науки православной литургики можно сравнить лишь со значением, какое имеет многотомный труд митрополита Макария (Булгакова) для науки русской церковной Истории ¹³.

В первом томе «Описания» помещен почти полностью (с. 1-163, V-VIII) Устав Великой Церкви, т. е. Софийского собора в Константинополе (IX-X века), излагающий богослужение как неподвижного, так и подвижного годичного церковного круга, а также связанные с ним чин вечерни, утрени и литургии (по рукописи XV века из библиотеки Русского Андреевского скита на Афоне) и Синайский канонарь (X-XI века), впервые открытый и опубликованный другим выдающимся исследователем восточных древностей, архимандритом Антонином (Капустиным) и являющийся, как показал Дмитриевский, одним из памятников древнего Константинопольского Типика. Второй отдел «Типиков» составляют ктиторские типиконы восточных и западных (италийских) греческих монастырей.

Второй том «Описания», «Евхологии», вышедший в 1901 году, является продолжением знаменитого в европейской науке труда доминиканца Якова Гоара «Евхологион» (с тех пор и закрепилось за Дмитриевским звание «русского Гоара») ¹⁴. Третий, и последний из увидевших свет, том «Описания» появился лишь в 1917 году, когда [382] Дмитриевский практически отошел от занятий литургикой и состоял штатным сотрудником Православного палестинского общества ¹⁵. Третий том представлял собой первую (оборванную на полуслове) половину второй части «Типиков» и включал: 1) Иерусалимский Саввинский типикон в различных редакциях, 2) 19 типиконов афонских монастырей и начало (первые две страницы) из подготовленных 70 печатных листов «Дополнений» к Типику Великой Церкви (т. е. к первому тому «Описания»), Выпуская этот том в незаконченном виде, Дмитриевский предчувствовал, что на окончание его капитального труда «надеяться отчаянно». «Увидят ли Божий свет, при жизни автора, материалы, относящиеся к греческому Евхологию, особенно собранные в библиотеках римских, над которыми трудился великий литургист XVII в. монах ордена предикаторов Яков Гоар, и будут ли опубликованы материалы для югославянского Евхология, собранные в библиотеках Синая, Афона и других мест, из коих некоторые погибли уже в огне, все это ведомо единому Богу» ¹⁶.

Мы назвали лишь главный научный труд A. A. Дмитриевского, составивший славу ему и русской литургической науке. Полный список книг и статей ученого включает более двухсот публикаций по самым разным церковно-историческим и богословским проблемам ¹⁷. На основе собственных историко-литургических исследований и 23-летнего опыта преподавания исторической литургики Дмитриевский сумел воспитать в Киевской Академии целую школу литургистов, включая епископа Гавриила Чепура, профессора-протоиерея Василия Прилуцкого, профессора-протоиерея Корнилия Кекелидзе (впоследствии академик АН Грузинской ССР), профессора H. H. Пальмова, А. З. Неселовского, В. И. Барвинка и др.

Дмитриевского неоднократно упрекали: одни за то, что он нередко «разбрасывался», отвлекаясь на другие сюжеты, другие за то, что ставил перед собой невыполнимые задачи. «Творчество Дмитриевского, — пишет, например, о. Михаил Арранц, — остается не завершенным как из-за того, что труды не были изданы, так и из-за того, что рабочая программа, которую наш литургист для себя составил, отличалась, без сомнения, чересчур амбициозным характером и осталась невыполненной; она бы осталась невыполненной даже в том случае, если бы Дмитриевский располагал большими средствами и если бы обстоятельства для его работы были более благоприятными» ¹⁸.

К счастью, «разбрасывался» Дмитриевский, как правило, с большой пользой для других областей церковно-исторической науки. В том числе без этих его «отклонений» и «увлечений» не состоялась бы целая научная эпопея, связанная с его службой в Императорском православном палестинском обществе и трудами по истории русского дела в Святой Земле и на Ближнем Востоке.

В последнее время предпринимаются усилия по изданию неопубликованных, хотя вполне готовых к печати трудов ученого ¹⁹. К их [383] числу относится и предлагаемая читателю монография «Очерк жизни и деятельности архимандрита Леонида (Кавелина), третьего начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, и его труды по изучению Православного Востока».

Работа органично входит в ряд многочисленных историко-биографических очерков A. A. Дмитриевского о русских деятелях в Иерусалиме и на православном Востоке ²⁰, хотя и значительно превосходит их объемом. Это объясняется ее происхождением. Рукопись представляет собой большой неопубликованный раздел из известной монографии A. A. Дмитриевского «Императорское Православное Палестинское Общество и его деятельность за истекшую четверть века» ²¹. В примечании к соответствующему разделу книги автор пишет: «Подробный биографический очерк жизни и деятельности архимандрита Леонида (Кавелина) на Православном Востоке — в Иерусалиме и Константинополе, составленный нами на основании неизданных документальных данных, имеет быть напечатан особо в недалеком будущем» ²². Но очерк так и не был опубликован (отчасти по тем самым, цензурного характера причинам, о которых говорит Дмитриевский в публикуемом ниже письме).

В 1972 году рукопись была обнаружена покойным о. Анатолием Просвирниным (впоследствии архимандритом Иннокентием) во время работы над научным наследием архимандрита Леонида (Кавелина) ²³. Отец Иннокентий надеялся опубликовать рукопись и успел проделать первоначальную работу по подготовке ее к печати. Но издание не состоялось. В 1997 году иеромонах Сергий (Данков) предложил рукопись для публикации в подготовлявшемся тогда юбилейном выпуске «Богословских трудов», посвященных 150-летию Русской духовной миссии в Иерусалиме. Но по соображениям объема публикацию вновь пришлось отложить.

На творческую историю рукописи проливает свет хранящаяся в Архиве внешней политики Российской Империи переписка A. A. Дмитриевского с членами совета ИППО в связи с работой над упомянутой исторической запиской «Императорское Православное Палестинское Общество и его деятельность за истекшую четверть века» ²⁴.

Весной 1905 года, в связи с принятым решением о праздновании в 1907 году «серебряного юбилея» общества, Совет, по рекомендации протоиерея Иоанна Янышева и академика В. В. Латышева, обратился к Дмитриевскому с предложением взять на себя труд по составлению юбилейной исторической записки о возникновении и деятельности ИППО. Письмом на имя В. В. Латышева от 6 мая 1905 г. Дмитриевский известил о своем «предварительном согласии» ²⁵. Месяц спустя вицепредседатель ИППО Николай Милиевич Аничков от имени совета сообщил Дмитриевскому об окончательных условиях — «с тем, чтобы работа была выполнена за 2 года (май 1905 — май 1907 г.), и из них Общество брало на себя 5 командировок в Петербург, общим числом до 90 дней» ²⁶. [384]

Уже после первого своего приезда в Петербург, в письме на имя Н. М. Аничкова от 1 июля 1905 г., A. A. Дмитриевский высказывает мнение, что просмотр архивов убедил его в необходимости включить в историческую записку очерк деятельности также и Палестинского комитета (1859-1864), и Палестинской комиссии при Азиатском департаменте МИД (1864-1889) — «подготовивших почву для деятельности ИППО на Востоке и указавших, хотя бы то и отрицательно, тот путь, по которому ему следовало направить свою деятельность». «Само собой понятно, — писал Дмитриевский, — что при такой постановке труд мой значительно усложнился бы и должен был бы охватить целое пятидесятилетие». В связи с этим он предлагал приурочить юбилейные торжества Палестинского общества к 50-летию русских учреждений в Палестине (1859-1909). «Четырехлетний срок для составления записки давал бы возможность автору ее отнестись к выполнению задачи с подобающей знаменательному торжеству серьезностью, и она могла бы быть ценным вкладом в научную литературу палестиноведения» ²⁷. Эта идея не нашла поддержки в совете общества. Руководители совета торопили историка, справедливо опасаясь, что разраставшаяся по хронологии и объему рукопись не будет окончена к сроку. Скажем сразу, что так оно и случилось: история Палестинского общества была доведена A. A. Дмитриевским лишь до 1889 года — времени его слияния с Палестинской комиссией.

10 мая 1906 г. Н. М. Аничков обратился к Дмитриевскому с письмом, содержавшим явно выраженные опасения о степени готовности рукописи. В ответ A. A. Дмитриевский направляет вице-председателю ИППО большое (и тоже достаточно нервное) письмо от 15 мая 1906 г. ²⁸, которое, по его важности для истории не только нашей рукописи, но и вышеупомянутой книги, мы решаемся, несмотря на объем, воспроизвести здесь полностью.

«Ваше Высокопревосходительство, досточтимый Николай Милич!

Ваше тревожное письмо и на меня произвело глубокое и, не скрою, тяжелое впечатление. По всему видно, что произошла роковая, хотя, как мне кажется, еще поправимая ошибка. Вы обратились ко мне с предложением написать Историческую Записку, не будучи знакомы ни с моим характером, ни с моими разнообразными научными трудами, составившими мне известность среди людей науки у нас в России и за границею. Отец протоиерей И. Л. Янышев и В. В. Латышев, когда рекомендовали меня, то, смею думать, имели в виду мою научную литературную деятельность, и когда говорили Вам: «Ну, теперь Вы можете быть спокойны — Ваше дело в верных руках», то разумели, конечно, мою усидчивость и трудоспособность. Последние мои достоинства, не составляющие ныне тайны и для весьма многих деятелей Палестинского Общества, имевших случай работать со [385] мною в течение двух месяцев прошедшего лета, исключают всякую возможность бить тревогу и опасаться, что принятая на себя задача мною не будет доведена до конца (можно было сомневаться лишь в том, что, при широком плане, Историческая Записка не будет закончена к юбилею). И названным весьма почтенным ученым, пред авторитетом которых я преклоняюсь, и мне самому и в голову не приходила мысль, что здесь не последнюю роль должны сыграть полное беспрекословное послушание чужой воле, вопреки исторической правде, и совершенное отречение от своего я. Писать историческую записку для Общества значит ли писать не то, что имеется в документах и о чем красноречиво говорят факты, а что благоугодно современным деятелям Палестинского Общества и удалившимся на покой, но еще благополучно здравствующим? Но это такая великодушная жертва и такое высокое самоотречение, на которые я не был в силах никогда и которые, говоря прямо, претят моему нравственному чувству. Связать свое, доселе безупречное, литературное имя с произведением, по содержанию фальшивым, неискренним, но оплаченным приличным гонораром — это не в моих принципах. Вот с этой-то стороны не знали меня ни Вы, ни почтеннейшие И. Л. Янышев и В. В. Латышев, по рекомендации которых Вы завязали со мною сношения. Человеком долга, чести и правды я был всегда и в этом отношении не уступал ни в чем ни начальству своему, ни своим сослуживцам, ни своим слушателям — студентам. Об этой основной черте моего характера Вы можете узнать и «из достоверных источников» — от профессоров нашей Академии, пребывающих в Петербурге и, очевидно, не из числа моих доброжелателей. Эти «достоверные» свидетели, когда говорили Вам, что взятая мною на себя работа окончится неблагополучно и «Общество будет поставлено в самое неприятное положение», то они говорили правду и имели несомненно в виду эту черту моего характера. На иной почве с Обществом у меня неприятностей быть не может, так как Ваши «достоверные источники» о том, что я принципиальный «враг» Палестинского Общества в обширных обстоятельных опровержениях не нуждаются. Вам, Николай Милич, достаточно припомнить факты (а историк только и может опираться на эти доказательства). В Киеве существует четыре года отдел Палестинского Общества, и все четыре года подряд единственным оратором на торжественных заседаниях являюсь я. Из четырех речей, произнесенных на этих собраниях, две напечатаны в «Сообщениях», а одна издана Обществом особою брошюрою. Враг Общества едва ли взял <бы> на себя неблагодарную задачу говорить от имени Общества и в его интересах, да и председатели Отдела, Преосвященные Платон Чигиринский ²⁹ и митрополит Киевский ³⁰, едва ли обратились <бы>, хотя бы даже из щепетильности и по чувству деликатности пред Обществом и его Августейшим Председателем, к врагу Общества с предложением говорить от имени [386] Общества. (Здесь в речах могли быть затронуты щекотливые для Общества, хотя и действительно существующие налицо факты, например, дурное содержание паломнических пароходов, эксплуатация паломников греческим духовенством, невнимание к паломникам консульства и его чинов, но это все к существу дела не относится. Верность всего этого может отрицать только слепой.) По желанию Общества я привлек к работам на пользу Общества даровитого профессора В. Рыбинского ³¹; прошедшим постом вел лично и убедил вести (с большими для себя неприятностями и поразительным для посторонних напряжением) своих товарищей-сослуживцев, профессоров Академии, Палестинские чтения в нашем Религиозно-просветительном обществе, в присутствии 1000 и более слушателей; своего настоятеля, как староста религиозно-просветительного храма, убеждал говорить проповеди в Неделю Вербную на всенощном бдении и литургии и дал тарелочного сбору на Палестину 31 р. с копейками; распинался, доказывая сельским батюшкам и киевскому духовенству необходимость жертвы, когда А. П. Беляев ³² разослал подписные листы по церквам с приглашением к пожертвованиям (листы эти встречены весьма не сочувственно) и у себя в храме по листу собрал 7 р. пожертвований и т. д. Sapienti sat. Если у Общества все такие враги, то я могу лишь поздравить и пожелать, чтобы у него было поменьше друзей, сообщающих деятелям его «достоверные сведения».

Вторая ошибка в данном деле кроется в том, что Общество для своей Исторической Записки не выработало наперед строго определенных рамок и не уяснило, какого характера должна быть эта Записка. Когда я прибыл в Петербург и начал вести речь о своей работе, то Вы, Николай Милич, прямо заявили, что нужно коснуться Палестинского Комитета и Палестинской Комиссии, как непосредственных предтеч Палестинского Общества и обращали мое внимание даже и в сторону Духовной Миссии. Потом, когда я вошел в комнату, предназначенную для моих работ, то я нашел в ней на полках ряд официальных отчетов Общества и официальных газетных заметок, а на полу целый ворох за 20 лет не описанных и не приведенных в порядок дел Палестинской Комиссии. В качестве пособий мне были поданы на стол В. Д. Юшмановым ³³ архимандрита Леонида «Отчет о мерах, принятых к улучшению быта русских поклонников в Палестине» ³⁴, Отчет Б. П. Мансурова о поездке его в Палестину в 1858 г. и его книга «Православные поклонники в Палестине» ³⁵. Все, таким образом, говорило за то, что точкою отправления в моей работе должен быть архив Палестинской Комиссии, к разбору которого я действительно и приступил. После ознакомления с некоторыми документами я нашел 1), что {русские учреждения в Палестине могут отмечать в 1909 г. пятидесятилетие своего существования и 2), что для} связной документальной истории необходимо ознакомиться с архивом Палестинского Комитета или, по крайней мере, с [387] отчетом Б. П. Мансурова за все время существования Комитета ³⁶. В этом смысле я и подал Вам докладную записку пред поездкою в Москву. По возвращении из поездки, Вы уже мне заявили, что юбилей будет Общества и 25-летний, и что я должен в общих лишь чертах коснуться (это не тоже, что в «нескольких словах») предшествовавших Палестинскому Обществу учреждений, при чем и определили характер этого очерка, со слов М. П. Степанова ³⁷, сославшись на печатный доклад Наследнику Цесаревичу Николаю Александровичу, написанный Хитрово ³⁸ в 1890 г. и напечатанный в количестве 10 экземпляров как рукопись ³⁹. Я уже оканчивал в это время занятия архивом Комиссии и прочитал рекомендованный мне доклад, написанный горячо и в таком полемическом тоне (против патриарха Никодима ⁴⁰ и Святогробского духовенства), что я признал для Юбилейной Записки такой тон не подходящим, в чем тотчас же признался и А. П. Беляеву.

Выяснив, таким образом, только теперь центр тяжести в своей работе, я обратился к истории Палестинского Общества, но здесь сразу же был поражен тем хаосом, какой царит в архиве Общества. В данном мне деле «Образование Общества» я встретил несколько печатных объявлений о сообщении В. Н. Хитрово в Обществе любителей духовного просвещения, печатную брошюру В. Н. «Православие в Палестине», отчет о школах архимандрита Леонида, письма 1880 г. Головина, Арсеньева 1881 г., список членов-учредителей — и только. С этим материалом уехать далеко нельзя было. Случай открыл существование переписки В. Н. Хитрово с архимандритом Леонидом, архимандритом Антонином, графиней Путятиной и др., и я обратился к этим побочным, но весьма полезным для меня источникам. На изучение этого неофициального материала потрачено много времени, и поэтому на ознакомление с протоколами заседаний Совета Общества у меня в распоряжении осталось всего не больше недели: я успел прочесть протоколы лишь до 1889 года, т. е. до срастания Общества с Палестинскою Комиссиею. Проработав весьма усердно целых два месяца, я уехал из Петербурга с надеждою вернуться к празднику Рождества и уже с первою, а (быть может), и второю главами порученной мне Записки, но человек предполагает, а Бог располагает, гласит народная мудрость.

Считаю не лишним напомнить Вам об одном, по видимости незначительном обстоятельстве, имевшем место во время моего пребывания в Петербурге и оставившем в моей душе неизгладимый след. По просьбе В. Д. Юшманова я согласился свою речь «Современное русское паломничество в Святую Землю» переделать в чтение для народа и издать от имени Общества отдельною брошюрою с заглавием «Типы современных русских паломников в Святой Земле». Когда корректура этой брошюры поступила к Вам на просмотр, то Вы, хотя и весьма деликатно, но настойчиво стали просить меня, по [388] соображениям чисто практического свойства, выбросить из нее мои в существе дела невиннейшие замечания о нечистоплотности русских паломнических пароходов, о развращении и эксплуатации русских паломниц греческим Святогробским духовенством, о небрежностях в отношении к нашим паломникам чинов иерусалимского консульства и т. п., не отрицая в то же время фактической верности этих замечаний. Так как брошюра предназначалась для простого народа и так как она в цельном виде уже напечатана была в академическом журнале ⁴¹, я уступил, скрепя сердце, Вашему желанию, затаив в душе чувство тревожного опасения за возможность повторения с Вашей стороны новых настойчивых желаний и по отношению к будущей, уже серьезной работе. В этом опасении следует искать объяснение причин моего разговора с Вами в присутствии А. П. Беляева, за несколько дней до моего отъезда из Петербурга, по вопросу о цензуре будущей Исторической Записки. Если моя Записка будет подвергаться той же беспощадной цензуре, как упомянутая брошюра, и при том по мотивам не научного значения, а лишь в угоду тех или других лиц, принимавших в деятельности Общества важное участие и наделавших ошибок, но почему-либо необходимых Обществу, то, заявил я, нам лучше расстаться теперь же и дело составления записки с фигурами умолчания и в приподнятом дифирамбном тоне поручить безопаснее чиновнику канцелярии, что обойдется для Общества к тому же и дешевле. Вы куда-то торопились по делу, замяли этот разговор, и мы расстались с Вами, не договорив до конца.

На святки я не попал в Петербург, как предполагал, но не по своей вине. По ковельской дороге поезда не ходили в силу состоявшейся «забастовки». Я, конечно, мог проскочить в Петербург по московско-воронежской дороге, но в газетах трубили о готовящихся там гражданских беспорядках 9 января и о новой всеобщей забастовке на железных дорогах. Опасаясь не попасть к началу учения в Академии, 10 января, когда только что обнародованными «временными» правилами наши академии настойчиво призывались к деятельности, я решил отложить свою поездку. Это мое решение подкреплялось и тем соображением, что для первой главы Записки новых материалов мне пока не нужно, а обещанные мне материалы я ожидал иметь в Киеве в копиях.

На святках я получил первые тревожные вести о печальной участи моей речи об афонских келлиотах ⁴². Статья эта, основанная на официальных данных, неоднократно обнародованных Хозяйственным при Святейшем Синоде Управлением «к сведению русских жертвователей», и на письмах русских людей, адресованных не по секрету в Общество, признана Николаем Миличем не удобною для печати, т. к. в ней якобы задеваются Синод, министерство, посольство и т. д. Статья на самом деле писалась с благим намерением помочь русскому правительству, Палестинскому Обществу и русскому народу [389] разобраться в том, что такое афонские келлиоты и как к ним следует относиться, и в ней, если кто задевается, то это Ф. И. Успенский ⁴³, директор Археологического института в Константинополе, покровительствующий этим проходимцам (см. «Церковные ведомости», 1906 г., № 16), хотя и платонически (ради получения от них поддержки на школьное дело), но бросающий некоторую неблаговидную тень и на наше Константинопольское посольство, излишне доверяющее его не совсем правильной аттестации келлиотов. Сопоставляя эти новые неблагоприятные для меня вести с моим непосредственным впечатлением по поводу печатания брошюры «Типы русских паломников» и разговором с Вами, с одной стороны, и с другой, имея перед глазами своими первую главу Исторической Записки, в которой некоторые деятели блаженной памяти Палестинской Комиссии обрисовываются (не мною, а фактами документов) с некрасивой стороны, я глубоко задумался и весьма естественно о судьбе своей работы. Предо мною сам собой встал вопрос: следует ли продолжать работу и не всуе ли я тружусь над нею? Свои сомнения, по свойственной мне откровенности, я высказал в письме и к И. И. Соколову ⁴⁴. Не скрою, что и к самой работе начал охладевать. Чтобы избежать всякого рода недоразумений и щекотливостей, я вопрос о Духовной Миссии, и в частности о деятельности архимандрита Леонида (Кавелина) в Палестине, «беспристрастный рассказ» о котором, по словам Отчета Общества («Сообщения», т. III, с. 132), если «когда либо увидит свет, составит бесспорно одну из мрачных страниц сношений Востока с нами», задумал выделить в особую самостоятельную речь, которую послать для печатания в «Сообщениях» у меня теперь уже не хватает решимости. Речь о келлиотах — хороший урок.

На основании изложенного Вы теперь можете видеть, что я ни на один день не прекращал работы для Палестинского Общества, и первая глава Записки написана в объеме не менее 25 печатных листов. (Верьте, не буду скорбеть, если она останется достоянием моего портфеля.) И если эта глава не доведена до конца, то отчасти потому, что неоднократно мне обещанные и настоятельно необходимые документы не были доставлены вовремя, отчасти потому, что исчезла уверенность в возможности видеть работу в печати в скором времени и отчасти потому, что подоспела Пасха и обычная суета с экзаменами. Впрочем, судя по последнему письму, работа моя Вас не удовлетворяет, так как «Палестинскому Обществу нужна история его 25-летия, а не других (sic!) учреждений, бывших до него». И здесь мне снова приходится решительным образом не согласиться с Вами. Возникло Общество из протеста против беспросветного существования Палестинской Комиссии, бок о бок существовало с последнею около семи лет и даже энергично боролось с нею, чтобы в конце концов в 1889 году поглотить ее. От Комиссии Общество унаследовало не только задачи, но великолепный храм, приюты мужской и женский, [390] громадные земельные участки, капитал в 130 тысяч и т. п. Эта Комиссия — не «другие учреждения», чуждые Обществу, а свои родные, так сказать, корневые. И если в биографии знаменитого писателя историк не может не помянуть «несколькими словами» родителей писателя и среду, в которой он рос, то автор Исторической Записки сделает крупную ошибку, если он началом существования Общества, по Вашему совету, признает дату 21 мая 1882 г. Даже предположим невозможное. Если Ваш историк действительно отважится, вопреки исторической правде и наперекор стихиям, взять предметом Записки только одно 25-летие Общества (смею утверждать, что читатели Записки будут поставлены в недоумение по многим вопросам), то и в таком случае исходным для него пунктом должна быть знаменательная дата 1871 г. 12 июля, т. е. день, когда покойный В. Н. Хитрово в первый раз вступил на берег Палестины (пусть это не забудет Ваш историк, не канцелярист и не протоколист). Вот в силу сейчас сказанного, мне думается, что несколько рискованно «некоторым членам» Совета Общества брать на себя труд предварительного ознакомления с Запискою. (Достаточно для сего одного и, конечно, лучше всего председателя ученого отделения Общества и для дипломатии с прибавкою Вице-Председателя), а правдивому документальному историку не исключается возможность считаться с голыми именами и цифрами (и то пожалуй в урезанном виде), изложенными в хронологическом порядке и украшенными несколькими гравюрами... Перспектива не для всякого заманчивая, и на такую работу можно поискать людей и в Петербурге.

Вы почему-то тревожитесь даже по поводу моей поездки на Археологический съезд во Владимир и приглашаете меня в Петербург в начале июня. Год учебный у нас, по случаю бывшей «забастовки» оканчивается только 15 июня, а следовательно покинуть Киев ранее этого времени я не могу. Съезд предполагается к 20-31 июня, и числа 2 или 3 июля я рассчитываю попасть в Питер, т. е. опоздаю на две недели. Но поездка во Владимир обусловливается настоятельною необходимостью — не только научною пользою, но и соображениями практического характера, ввиду поручения от нашего Религиознопросветительного общества, где я ревностный деятель и староста храма, привлечь владимирских иконописцев в качестве поставщиков открываемой при Обществе иконной лавки. Тревожиться Вам за эту мою поездку нет необходимости, так как назначенный мне Обществом срок для работы в 90 дней («продолжение каждой поездки Общество рассчитывает не более 18 дней») исчерпан будет с избытком: 60 дней (2 месяца) в прошлое лето и 1 1/2 месяца в наступающее.

Я дал ответы по совести на все затронутые Вами вопросы. Ваше дело теперь решать — подходящий я для Вас историк Палестинского Общества или Вам следует поискать другого, более уступчивого, — но при этом усердно просил бы Вас руководиться в своем решении [391]

Вашими «личными впечатлениями» и не вполне доверять «достоверным сведениям» каких-то профессоров нашей Академии. Если Вы признаете не удобным иметь дело со мною, то потрудитесь поставить меня в известность хотя бы и через В. Д. Юшманова и в возможно непродолжительном времени. В заключение могу лишь прибавить, что Записка Историческая в том объеме и по тому плану, какие мною намечены и возможны на основании имеющихся у меня документальных данных (хотя, быть может, без конца), будет готова к предполагаемому времени.

Примите глубокий поклон от моей супруги и передайте наше нижайшее почтение Любови Иосифовне, Вере Николаевне и А. П. Беляеву.

С глубоким почтением и преданностью быть имею Вашим покорным слугою профессор Алексей Дмитриевский.

P. S. Супруги Соколовы выехали за границу.»

Несмотря на достаточно резкий тон письма и размолвку, вызванную им, между A. A. Дмитриевским и Н. М. Аничковым ⁴⁵, Алексей Афанасьевич благополучно завершил работу над книгой (правда, «без конца»), издал ее (с уточнением: «Вып. 1. Русские учреждения в Святой Земле до 1889 г.») и был награжден на официальном торжественном приеме по случаю юбилея ИППО в Петергофе в 1907 году. Восстановились и добрые отношения с Н. М. Аничковым ⁴⁶. В связи с кончиной секретаря общества А. П. Беляева Дмитриевский был приглашен Советом занять его место. Он оставался секретарем ИППО с 1907 до 1918 года, и Общество многим обязано ему не только в научно-издательском, но и в практическом плане. В частности, Дмитриевский возглавил ревизию палестинских учреждений ИППО в 1910 году ⁴⁷, активно участвовал в обсуждении педагогической реформы учебных заведений ИППО в Сирии и Палестине (1912-1913 гг.), в дискуссии о создании Комитета палестиноведения и Русского археологического института в Иерусалиме (1915) ⁴⁸, в совещаниях о восстановлении русского присутствия в Палестине по окончании Первой мировой войны (декабрь 1914 — февраль 1917 г.) ⁴⁹.

В послереволюционные годы, когда даже и научная жизнь общества, по не зависящим ни от кого обстоятельствам, была сведена к минимуму, Дмитриевский, несмотря на преклонный возраст, вернулся к богословско-педагогической работе ⁵⁰, а также активно продолжал работу над подготовкой критического исследования «Евхологиона» Гоара. В Русско-византийской комиссии АН СССР им было сделано в этой связи два доклада: «О неудовлетворительности издания текстов в «Евхологии» Гоара» (1924) и «Византинист XVII века Яков Гоар» (1926). Третий доклад Дмитриевского в Русско-византийской комиссии (21 октября 1926 г. и 9 июня 1927 г.) назывался «Объяснения к «Уставу» Константина Порфирородного». Это были его последние, оставшиеся неопубликованными, научные выступления... [392]

Архивный фонд ученого хранится ныне в Отделе рукописей РНБ (ф. 253) и содержит 953 единицы хранения, содержащие в целом огромное количество материалов не только самого A. A. Дмитриевского, но и других деятелей (в том числе фрагменты дневников и переписки архимандрита Антонина Капустина) ⁵¹. Собрание греческих и славянских рукописей и редких книг, принадлежавшее A. A. Дмитриевскому, было передано им незадолго до смерти в Рукописный отдел Библиотеки Академии наук (ныне БРАН) ⁵².

Монография о Леониде (Кавелине) публикуется нами по рукописи РНБ (ф. 253, д. 176), в авторской версии, с модернизацией орфографии. Рукопись имеет лакуны, объясняемые характером ее происхождения (глава вынута автором из большой книги и приспособлена — не вполне последовательно — для отдельной публикации). Эти лакуны (практически обрывы текста в начале и конце автоцитаты) отмечены нами в публикации. Научный аппарат рукописи сохранен в авторском виде.

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info